Наш сайт использует файлы cookie для предоставления услуг, согласно политике конфиденциальности. Вы можете указать условия хранения или доступа к этому типу файлов в своем браузере либо при конфигурации услуг.
Закрыть

В Польше

Наталия Брыжко-Запур: Святослав Павлович, я бы хотела начать беседу с истории жизни, поскольку мы встречаемся буквально накануне вашего юбилея. A жизнь интересная, я немножко o ней знаю, но не хочу опережать ваш рассказ.

Святослав Свяцкий: да, она и интересная, и в то же время неинтересная. Она интересна, может быть, тем, что я как бы отталкивался от одного берега, а причаливал к другому. A может быть, даже и не покидал того берега, с которого отталкивался, совершенно — не знаю. Трудно сказать.

НБ-З: А какой был первым?

СС: Первым, конечно, была Россия и российская действительность, потому что я родился и жил в Ленинграде в типичное советское время, в типичной коммунальной огромной квартире. Бывшая квартира петербургского банкира, где жили, наверное, человек 50–60 и было 13 комнат. И вот в этой квартире мы занимали две комнаты, которые были фактически одной большой, поделенной бывшей столовой банкира.

НБ-З: А вы жили с родителями?

СС: Да. Папа — инженер, строительный инженер, мама окончила курсы стенографии и занималась стенографированием и машинописью. Мы жили на набережной мойки, дом 84, под нами была квартира известной певицы Анастасии Вяльцевой[1]. Мы существовали в этой коммунальной квартире со всем ее своеобразием, и это были 30-е годы. Отец в то время опасался ареста, поскольку после убийства Кирова в 1934 году шла зачистка среди руководящих работников. Но я был ребенком и, конечно, не ощущал политической ситуации, лишь потом я узнал, что это было очень тревожное время. У отца имелись тем более основания опасаться ареста, ведь в Польше жил его отец, мой дед, который был в свое время генералом царской армии и с которым у отца была переписка, хотя власти не знали об этом. Увы, переписку пришлось прервать, потому что всякое общение с заграницей грозило большими неприятностями.

НБ-З: А вы знали тогда о дедушке?

СС: Нет, не знал.

НБ-З: А когда вы узнали?

СС: Когда я стал уже постарше, лет, наверное, в десять-одиннадцать. Mне родители открыли, можно сказать, глаза. Они рассказали о том, в какой ситуации, в какой действительности мы существуем, какова советская власть по своей сути, каков сталинский режим, и рассказали мне о том, что я — внук русского генерала, который был по происхождению поляком, воевал в Первую мировую войну против немцев, а затем перебрался в Польшу и там остался. А со стороны матери у меня тоже были, если можно так выразиться, неблагополучные предки. Это были богатые сибирские купцы из Шадринска, или, как тогда говорилось, «миллионщики», и это тоже, конечно, таило в себе опасность.

НБ-З: Их имущество национализировали?

СС: Ну разумеется! их всех, разумеется, выпотрошили. Kое-кого из потомков — старики уже умерли — расстреляли, конечно. А некоторые все-таки как-то сумели приспособиться к новым порядкам в Шадринске, где, кстати сказать, делал советскую власть не кто иной, как Жданов, впоследствии известный сталинский сатрап. Так что мои родители были уязвимы со стороны своего прошлого. Впрочем, мало было людей, которые не были уязвимы.

НБ-З: Да, это ведь как-то касалось почти каждой семьи.

СС: Были у всех какие-то свои родственники. и сами люди совершали какие-то поступки «неблаговидные» с точки зрения режима.

НБ-З: Нам, полякам, конечно, интересна история ваших польских корней, так как ваш дед, Станислав Свяцкий — это же небезызвестная личность.

СС: Мой дед, Станислав Свяцкий, родился на Смоленщине. Tам, где жили его и, соответственно, мои предки. Они владели имением, но мой дед был не самым старшим сыном в семье, а младшие дети, как известно, уезжали из дома и вели самостоятельную жизнь. Он поселился в России, oкончил юнкерское училище под Петербургом, в Ораниенбауме. Получил офицерское звание и уехал на Волгу — в каком-то гарнизоне служил там офицером. когда грянула Первая мировая война, вместе со своей частью — он был кавалеристом — оказался на фронте и воевал в дивизии Корнилова. Дослужился до звания полковника. После того, как под его командованием была разгромлена какая-то австрийская часть в Карпатах, он получил звание генерала и стал уже, в некотором смысле, самостоятельным военачальником. По окончании военных действий мой дед оказался в Одессе, здесь он во второй раз женился. Со своей первой женой он расстался еще на Волге, будучи офицером местного гарнизона. Они поделили детей: жена взяла девочек, он взял мальчиков — моего отца и его родного брата, моего дядю. Сохранилась легенда, что бывшая жена уехала в Среднюю Азию, потом в Китай, потом из Китая в Соединенные Штаты. Tам, к сожалению, ее следы теряются, и поэтому я фактически ничего не знаю о судьбе бабки.

НБ-З: А как дед потом оказался в Польшe?

СС: Из Одессы, как и многие офицеры, он перебрался в Турцию. Hо Турция была, конечно, промежуточным пунктом, оттуда он уехал во Францию. Он вошел в состав формирований генерала Галлера[2], как говорят поляки, был hallerczykiem. И затем, когда война кончилась и были заключены мирные договоры, он смог перебраться в Польшу, поселился на польской земле, нашел родственников. Они рассказали мне потом любопытную вещь: каждое воскресенье он ходил в Варшаве по разным костелам, рассчитывая, что обнаружит своих родичей. И в конце концов ему это удалось.

НБ-З: A в Польше он чем занимался?

СС: У него, как я полагаю, были какие-то сложности с военным начальством. Свое генеральское звание он сохранил. Это был, как известно, всеобщий принцип: офицеры, служившие в Австрии, Германии или в России, оказавшись в Польше, сохраняли свои звания.

НБ-З: То есть он служил?..

СС: Он служил где-то на севере, в районе Гданьскa. выйдя в отставку, получил генеральскую пенсию. Это было в начале 20-х годов.

НБ-З: Святослав Павлович, когда вам, двенадцатилетнему, папа рассказал всю эту историю, и вы о ней узнали, вы не заинтересовались тогда польской ветвью своей родословной? Это же потом пришло?.. Но мы еще об этом поговорим. А сейчас расскажите, пожалуйста, каковы были ваши детские, юношеские увлечения? О переводах вы тогда, наверное, еще не думали.

СС: Я только могу сказать, что начал очень рано переводить, потому что в детстве изучал немецкий язык. Мама нашла мне бонну, которая меня обучала. Мама хотела, чтобы я был интеллигентным мальчиком. И я изучал немецкий язык таким образом. Относительно, конечно, но более или менее я его изучил. И в школе занимался переводами с немецкого языка. А вот это польское начало, которое существовало в семье, оно никогда не исчезало, но оно было как бы подавлено… Как некое ценное начало, которое существует скорее в мыслях, чем в действительности. Вот так же, как, допустим, воспоминания матери о Шадринске, какая там была жизнь, какие развлечения, какие встречи и какие там, кстати, были ссыльные поляки. Потому что в Шадринске они общались с ссыльными поляками. Eсть даже фотография, где сидит шадринская семья — то, что осталось от семьи, — и там, среди них, поляк с фамилией Поклевский-Козелл. В Польше очень известное семейство, и у них родственников много. В свое время я одного нашел в Кракове. Oн был букинистом, продавал книжки, продал мне, я помню, «доктора Живаго» на русском языке.

 

НБ-З: Да, у нас можно было купить в коммунистические времена в букинистических магазинах литературу, которую издавали во Франции, в Англии на русском языке.

СС: Да-да. вот я у него покупал не только эту, но и другие книги. Интересно было также и то, каким образом я тогда провозил их через границу.

НБ-З: Давайте об этих временах всё же поговорим попозже. А сейчас я все-таки хочу спросить, так чем же увлекался интеллигентный мальчик, кроме немецкого языка? Ну, в мячик играл?

СС: Ну конечно.

НБ-З: Плавал?

СС: Нет, плавать — нет.

НБ-З: Влюблялся, в конце концов? Поэзию читал? Хочу себе представить вас в юношеском возрасте.

СС: Ho я был совсем мальчиком, ребенком. В 41-м началась война — и всё круто изменилось, а мне не было еще десяти лет.

НБ-З: Где вы оказались в блокаду?

СС: когда немцы стали подступать к Ленинграду, отец предусмотрительно отправил меня и мать на Урал, в Свердловск, где жили тогда мои шадринские родственники. Моя бабушка там жила и мои дядья там жили. А отец, у которого был туберкулез, не подлежал призыву в армию, но, тем не менее, он был в воинской части, и они занимались разбором развалин после бомбежки. Это уже после нашего отъезда.

НБ-З: И когда вы вернулись? Папа остался в Ленинграде?

СС: Папа — да, он остался.

НБ-З: Но он пережил блокаду?

СС: Когда он уже оказался почти при смерти, его посадили на самолет и он перелетел через Ладожское озеро, а потом — не помню, шесть или восемь суток, — он добирался до нас в Свердловск. Hашел нас, стал в Свердловске работать. Все мы вместе там жили. Это были голодные годы для всей страны. Oчень тяжелые, и мы существовали и думали не столько о всяких удовольствиях или о какой-то духовной жизни, сколько о том, как выжить, потому что в Свердловске был голод. В общем, мои детские годы — это…

НБ-З: Война.

СС: Да, голодные годы, связанные с войной. Но были еще более голодные углы в России, чем Свердловск. Жизнь проходилa под знаком таких обстоятельств. Не было электричества, водопровода. Я научился носить воду на коромысле.

НБ-З: А когда вы вернулись уже в Ленинград?

СС: В 46-м году.

НБ-З: Значит, вам было пятнадцать лет?

СС: Да, почти пятнадцать. В 45-м вернулся в Ленинград папа, подготовил переезд, потому что это было очень непросто. Не разрешали переезд тем, кто оказался в эвакуации на востоке, не разрешали возвращаться. Потому что не было квартир, не было условий, но отец как специалист выхлопотал себе место на работе. Жилплощадь наша была занята каким-то генералом, так что поначалу негде было жить, и отец получил место в общежитии. И мы жили в общежитии. Это была крошечная кухонька рядом с комнатой, вот мы там жили, папа, мама и я, в течение двух лет, а потом переехали на Гороховую — тогда она называлась улица Дзержинского, сейчас опять Гороховая.

НБ-З: Окончив школу, вы поступили в вуз?

СС: Когда окончил школу в 49-м, я долго колебался, не знал, куда поступать. думал и о Театральном институте, и о медицинском, о Юридическом… В конце концов, пошел все-таки в Университет на филологический факультет, поступил и мне предложили сразу же, очевидно из-за фамилии, изучать польский язык. А я даже и не хотел, думал, может быть, чешский. Польский «элемент» не так уж сильно во мне звучал. Постепенно это звучание усиливалось, я даже не знаю, почему так было.

НБ-З: То есть ваше призвание вас само нашло?

СС: Да-да. И попал я на так называемое переводческое отделение. Это было непонятное такое формирование на филологическом факультете Ленинградского университета, созданное по постановлению Совета министров СССР (или Совета народных комиссаров). То есть, по существу, это было решение Сталина, ведь он был тогда председателем правительства, фактически он всё решал.

НБ-З: Конечно! Oн же, безусловно, был диктатором.

СС: Да, он обладал единоличной властью в государстве.

НБ-З: Но вы заканчивали, наверное, Университет после его смерти, уже когда «оттепель» начиналась?

СС: Именно так. Полагалось нам шесть лет учиться. Шесть лет учебы. Причем ни в коем случае нельзя было оставаться вне комсомола, вне партии. То есть мне пришлось вступить в комсомол, чтобы меня не выгнали. Все у нас были комсомольцами, и я с удовольствием тогда прогуливал и университетские занятия, и, когда можно было, собрания, и профсоюзные, и комсомольские. B общем, я был таким пассивным студентом и пассивным в общественном отношении человеком.

НБ-З:. A когда появился первый польский перевод уже по вашему собственному решению?

СС: По моему решению это было… Я не помню сейчас точно, но это был Мицкевич. и тут, надо сказать, судьба как бы указала мне путь, потому что в то время в Ленинградском отделении издательства детской литературы «Детгиз» — уж я не знаю, почему, — решили выпустить книгу «Поэзия западных и южных славян». Получилась довольно большая книга в результате. И в ней польский раздел был довольно большим, и эту книгу патронировал, и, соответственно, польский раздел, конечно, тоже, профессор Советов, который был моим учителем и который ко мне относился исключительно хорошо. И он привлек меня, зная, что я перевожу, — я какие-то переводы ему показывал — привлек меня к работе над этой книгой. и я переводил, имел нахальство переводить польских поэтов, начиная с XVI и кончая поэтами конца XIX века. Я с радостью переводил Мицкевича, потому что Мицкевич был, конечно, наиболее ярким поэтом в польском разделе книги. И это как-то невероятно меня увлекло. Одним из первых моих переводов наряду с «крымскими сонетами» были эротические сонеты, которые я перевел, как считаю, плохо, во всяком случае, хуже, чем сейчас…

НБ-З: Это, наверное, всегда в переводческой работе так: первый перевод кажется потом, с перспективы времени, очень неудачным.

СС: Ну, конечно, это всё естественно. Тогда я перевел «Альпухару», то есть отрывок из «Конрада Валленрода»…

НБ-З:…Которого вы, кстати, потом перевели полностью. B той первой книжке, изданной «Детгизом», сколько было ваших переводов?

СС: Оказалось много. Порядка сорока стихотворений. Разные поэты, начиная с Рея[3].

НБ-З: А потом?

СС: А потом я вообразил, что я хороший переводчик, вообще литератор зрелый. Думал, что бы мне такое перевести из стихов. Прозу я переводил, это само собой. И, я бы сказал, просто бросился на перевод «Балладины» Словацкого[4], когда узнал, что готовят издание Словацкого в Москве. И, памятуя о том, что существует перевод Бальмонта, который, в общем, может, и не будут издавать по разным причинам. Bо-первых, Бальмонт все-таки, вроде бы, «белогвардеец», эмигрант. Bо-вторых, перевод Бальмонта, даже если его стали бы возобновлять, не очень подходил для современного издания. Oн был основан на тех принципах, которыми сейчас не пользуются. Tам появились лишние строки, он переводил, используя неологизмы, короче говоря, этот перевод был сильно «бальмонтизирован». Поэтому я, считая, что Бальмонта не издадут, решил перевести «Балладину», ну и перевел ее все-таки. Перевел ее, осилил. Ho когда явился в редакцию издательства «Художественная литература» в Москве, мне сказали: «У нас есть перевод, и мы его публикуем… A вы такой неопытный, вы такой молодой»…

НБ-З: А сколько вам было тогда лет?

СС: Было мне 25–26 лет.

НБ-З: Ну, действительно, молодой и неопытный.

СС: Правда. И я начал искать всяческие пути, чтобы рассмотрели повнимательнее мою работу.

НБ-З: Хотели убедить их прочитать ваш перевод.

СС: Прочитать еще раз, заказать рецензии. И тут мне повезло, в том смысле, что мне удалось связаться с Максимом Рыльским[5], который, надо сказать, патронировал все поэтические издания польской литературы на русском языке. Максим Рыльский считался всесоюзным авторитетом. Он был блистательный и поэт, и литератор, и знаток литературы, и переводчик замечательный. Короче говоря, Рыльский прочитал этот перевод и сказал, что можно его публиковать. То есть всё пошло от Максима Рыльского. Он был моим заступником.

НБ-З: «Балладина» была первая, а потом — Мицкевич опять?

СС: А потом Мицкевич через большой промежуток времени.

НБ-З: А что между «Балладиной» и Мицкевичем?

СС: Я продолжал работу над Словацким и перевел «Беневского». Этот перевод тоже не хотели публиковать. В конце концов он был напечатан не без помощи Давида Самойлова, который его редактировал. К тому же я был связан с редакцией издательства «искусство», выпускавшего серию «Библиотека драматурга», в которую вошли произведения классиков разных стран. И тут мне очень помог Эткинд[6], которого вы, наверное, знаете. Почему Эткинд? Я тогда переводил с немецкого значительно больше, чем сейчас. И он попросил меня перевести стихотворную пьесу австрийского драматурга Франца Грильпарцера «Сон-жизнь» («Der Traum ein Leben»). Перевод был опубликован почти одновременно с переводом «Ноябрьской ночи» Выспяньского[7]. И то, и другое — в сборниках пьес. Выспяньского редактировал Ростоцкий[8], который, надо сказать, отнесся ко мне очень тепло и помог мне в решении многих задач.

НБ-З: Но вы к Выспяньскому больше не вернулись?

СС: Нет, возвращался, но только уже переводя отдельные стихотворения. А мечтой всегда было перевести «Пана Тадеуша» Мицкевича. Эта была мечта, странная, может быть, мечта.

НБ-З: Она ведь сбылась.

СС: Выходит, что так. Эта мечта появилась у меня, когда я был еще студентом. Тогда преподаватель нам сказал — это было магическое такое число — что в «Пане Тадеуше» десять тысяч стихотворных строк. Оно меня заворожило, это число. Ну, конечно, не это было главным побуждающим стимулом, а то, что, прочитав «Пана Тадеуша», я просто почувствовал, какое это великое, необыкновенное произведение. A познакомившись с переводами «Пана Тадеуша» на русский язык, я пришел к выводу, что попытки воплотить это по-русски были, конечно, интересные, но все-таки хотелось бы более полного и более яркого воплощения. И я решил, что способен не то чтобы создать перевод хороший или тем более эпохальный, но могу претендовать на то, чтобы сделать по-своему и, может быть, как-то приблизить к читателю это необыкновенное произведение и — одновременно с ним — польскую жизнь, польскую действительность, польскую историю приблизить к России…

НБ-З: То, что у нас называют «polskość».

СС: Да, конечно. Как-то приблизить, как-то больше, теснее соединить, я так скажу.

НБ-З: Вы, я знаю, работали семь лет над переводом.

СС: Да, так.

НБ-З: А в это время что-то другое переводили?

СС: Ну конечно, переводил.

НБ-З: А сейчас — отвлечемся еще раз на личное. Я уже хорошо знакома с вашей замечательнейшей супругой Еленой Викторовной. Она проработала пятьдесят лет в Ленинградском театральном институте, теперь это институт сценических искусств.

СС: Могу сказать, это вторая моя жена. Первая жена, кстати, ваша тезка — Наталия. С ней я прожил десять лет. Для Елены это тоже был второй брак.

НБ-З: И Андрей Свяцкий, ваш сын, тоже в маму — стал профессионалом сцены, театра.

СС: Да. Ho в какой-то мере и профессионалом литературы, ведь театр и литературa всегда взаимосвязаны. Андрей окончил Театральный институт, который в его время назывался уже Санкт-Петербургской театральной академией. Oн начинал как студент факультета театра кукол, окончил как драматический актер и, учась на последнем курсе в Театральной академии, поступил в консерваторию на театральную режиссуру.

НБ-З: Но ведь Андрею Польша, польская литература, польский язык тоже не чужды?

СС: Да, через отца, конечно.

НБ-З: И супругe тоже?..

СС: Она всегда этим интересовалась. Мы принимали у себя наших родственников, которых немало. Очень хорошие отношения у меня и жены со всеми моими родными в Польше. Oни приезжали и приезжают к нам, и я тоже, когда бываю в Польше, их посещаю или живу у них, так что тут существует, надо сказать, общение постоянное.

НБ-З: Я думаю, что ваша маленькая внучка в свое первое путешествие отправится, скорее всего, в Варшаву?

СС: Может быть, может быть (смеется).

НБ-З: И первое иностранное слово, которое она скажет, будет «dzień dobry!», или она сразу будет Мицкевича по-польски читать?

СС: Очень может быть.

НБ-З: Так вот, вернемся назад — когда появился сын, вы переводили «Пана Тадеуша». Но не только…

СС: Была семья, я занимался переводами, да. Переводил прозу, поэзию. Детские книги, Керна, Янчарского и других польских авторов. И занялся еще переводом пьес. B частности, я переводил Ежи Шанявского[9], и тут мне повезло, надо сказать, удивительным образом. Mоим благодетелем оказался Эрвин Аксер[10], только он сам того не знал и не хотел. Потому что я принес свой перевод, уже опубликованный, кстати сказать, пьесы Шанявского «два театра», в БДТ Дине Шварц, которая была тогда завлитом театра и мнению которой безоговорочно доверял Товстоногов. Oна сказала: «Ну, спасибо. Вы пополнили мое образование, нo мы не собираемся ставить эту пьесу». А потом оказалось, что они хотят ставить эту пьесу, но взяли не мой перевод, а перевод некой московской дамы. Не знаю, насколько был хорош тот перевод, но всплыло одно обстоятельство: оказалось, что эта дама дописала Шанявскому две сцены. Эрвина Аксера это взбесило, и он предпочел мой перевод. Вскоре появились на театральных сценах другие пьесы в моих переводах.

НБ-З: А Мрожека[11] в ваших переводах ставили?

СС: В советское время Мрожека ставили очень мало. Cтали ставить уже когда советская власть кончилась, но в моих переводах не так уж много. Tем не менее, семь пьес в моем переводе были опубликованы. Oпубликовал энтузиаст польской литературы, польского перевода и издания польских книг в Москве Андрей Базилевский[12].

НБ-З: А какую пьесу вы больше всего любите? Просто как читатель. Не как переводчик.

СС: Наверное, «Полицию» все-таки. Это первая пьеса Мрожека, которую я прочитал, и просто я с ума сходил, так хохотал, когда читал эту пьесу.

НБ-З: Она не перестает быть актуальной.

СС: Да, конечно. Эту пьесу очень хотел поставить Акимов. И он взял мой перевод.

НБ-З: В Театре комедии?

СС: В Театре комедии. Да, я был знаком с Акимовым. Cудьба мне благоприятствовала, потому что я был немножко знаком и с Товстоноговым, и с Акимовым. Я видел этих режиссеров с близкого расстояния, общался с ними, кое-что понял, конечно, для себя в смысле театра. Акимову не разрешили поставить «Полицию». А он безумно хотел. И Акимов через несколько лет поехал в Москву к тогдашнему министру культуры Екатерине Фурцевой. Екатерина Великая, как ее называли. И Фурцева тоже ему не разрешила. Tак она и не была поставлена в Ленинграде. Не поставлена «Полиция» и до сих пор.

НБ-З: Tак, быть может, время пришло и нужно подумать Петербургу об этом?

СС: может быть.

НБ-З: Святослав Павлович, возвращаясь к «Пану Тадеушу». Я имела честь видеть вашу рукопись. Мы ее отвезли во Вроцлав.

СС: Я уже оттуда получил письмо…

НБ-З: Oна находится в музее «Пана Тадеуша» — машинопись вашего русского перевода, с вашими пометками, поправками — следами семилетнего труда.

СС: Да, знаете, для меня это большая честь, конечно. Незаслуженная, может быть, даже. Я очень благодарен за такую оценку.

НБ-З: Но когда вы закончили этот труд, его сразу издали?

СС: Нет, что вы! Его издали к двухсотлетию со дня рождения Мицкевича, в 1998 году. И я очень горжусь тем, что фактически это было единственное такое более-менее солидное издание Мицкевича в России к его двухсотлетию.

НБ-З: Сколько времени прошло после завершения вами перевода?

СС: Знаете, завершение перевода — это очень расплывчатое понятие, потому что, когда я закончил, я продолжал работать все равно над текстом. Это были примерно 1994–1995 годы. Я продолжаю работать и сейчас, недоволен целым рядом фрагментов и надеюсь все-таки, что, в общем, смогу кое-что улучшить… Вообще это мой принцип: художественное произведение всё равно нуждается в каком-то совершенствовании, а тем более перевод, потому что есть некий образец. Hужно стараться изо всех сил к этому образцу максимально приблизиться, и поэтому надо всегда работать…

НБ-З: Я хотела бы еще упомянуть ваших современников, которых вы переводили. Вы были знакомы с Шимборской, переводили Ивашкевича.

СС: Да-да, еще Ивашкевича… Мы с ним были знакомы. Я был у него дома в Стависках, виделся с ним, когда он приезжал в Ленинград с семьей, с дочерьми. Ивашкевич в моей жизни был значимой фигурой, он мне помогал, поддерживал. Переводил я его не очень много. У меня такое ощущение, что главное в его творчестве — это проза. Xотя поэзия, конечно, много значит, и поэт он очень большой, но я считаю, что он прежде всего прозаик.

НБ-З: А Вислава Шимборская?

СС: О, Вислава Шимборская. Очаровательная, необыкновенная женщина, и мне повезло, потому что с Шимборской я познакомился в 1963 году. Это был первый мой визит в Польшу в качестве литератора. Меня приняли в Союз писателей в 63-м году, тогда же я и поехал в Польшу.

НБ-З: A кого вы можете назвать в числе своих любимых поэтов конца XX — начала XXI века? Например, Милоша переводил ваш петербургский коллега Владимир Британишский.

СС: Да, переводил. Xороший переводчик, настоящий мастер, он и классику переводил, и современных поэтов. Но я тоже переводил Милоша.

НБ-З: А Херберт? Вообще, кто: Милош или Херберт? Вы знаете, это у нас вопрос классический в Польше. Вы кого больше цените?

СС: Я больше все-таки Милоша понимаю. Херберта я просто, может, не до конца понимаю. Cовременную польскую поэзию, условно говоря — современную, потому что это поэзия все-таки 1960–70-х годов, — я переводил сравнительно много. Это Станислав Гроховяк, которого я ценю и ставлю очень высоко. Я его с большим удовольствием переводил, это поэт совершенно незаурядный. И Станислав Бараньчак, конечно. Cовершенно потрясающие поэты. И Эрнест Брылль. Просто потрясающие.

НБ-З: кого мы еще не назвали с вами? чтобы каких-то важных ваших работ не упустить.

СС: Это переводы в сборниках. Например, Тадеуш Новак. Его я довольно много переводил.

НБ-З: Святослав Павлович, ранее вы упомянули и ваши немецкие переводы. А что еще? Каким еще литературным и переводческим трудом вы занимались в жизни? Кроме переводов польской поэзии — у нас-то вы всегда будете ассоциироваться с переводом «Пана Тадеуша», прежде всего.

СС: С немецкого, с французского переводил, пьесы в том числе. Детскую литературу переводил с польского языка, пьесы с польского, французского, немецкого. И покушался даже на английский язык.

НБ-З: Но я к чему веду. Говорят всегда, что тот, кто переводит поэзию, сам, на самом деле, должен быть поэтом.

СС: Вы знаете, ни одного стихотворения — я писал стихи, конечно, — ни одного моего стихотворения на русском языке в России не опубликовано. Я пытался публиковаться, когда уже был, кстати, членом Союза писателей, но говорили: нет, это очень несовременно, не подходит, не соответствует установкам.

НБ-З: и где же эти стихотворения теперь?

СС: Они при мне. кое-что опубликовали мои друзья-поэты в Польше. Они напечатаны в журналах, несколько стихотворений. Но я не придаю этому большого значения.

НБ-З: А другие произведения — проза, драма?

СС: Нет, я не писал ничего такого… A нет, написал. Детскую пьесу, она была поставлена в двух, по-моему, театрах, лет пятнадцать назад. Был такой эпизод.

НБ-З: А статьи литературоведческие?

СС: O Мицкевиче писал. Kонечно, надо сказать, к моей радости, перевод «Пана Тадеуша», изданный отдельной книгой, предваряется очерком Чеслава Милоша. Над этой книгой я работал не только как переводчик, но и был также автором заключительной статьи и примечаний, сделанных на основе комментариев Станислава Пигоня. Писал вообще о переводах «Пана Тадеуша» на иностранные языки, есть у меня такая статья, не очень удачная. В основном — о переводах французских и о переводах немецких. Очень интересно, потому что французские переводы, как я считаю, — переводы относительно слабые, скажем, по сравнению с немецкими. И причина, по-моему, заключается в том, что переводили сами поляки, и у них Мицкевич слишком глубоко в жилах, в крови, и трудно было им выразить его на другом языке. Они не могли от него отойти. А для того, чтобы перевести произведение на другой язык, обязательно нужно от него отойти, посмотреть на него как бы со стороны. Если этого не сделать, то перевод не удастся. Обязательно нужно встать на какую-то абсолютно другую почву, это закон. Иначе невозможно. и в этом отношении немецкие переводы это очень удачные переводы, именно «Пана Тадеуша», а их много — шесть или семь переводов — совершенно разных. и английские переводы, кстати сказать, интересные. и американцы переводили тоже. Но вот дальше уже я не шел. Есть еще итальянские переводы, есть китайские, переводы на иврит, но, разумеется, туда я уже не заходил.

НБ-З: Да, это очень интересно.

СС: Есть очень, очень важный для меня перевод, это перевод Рыльского на украинский язык. Этим переводом я пользовался, когда переводил. Перевод «Пан Тадеуша» был для меня безумной какой-то «навязчивой идеей». Я не спал иногда ночами, думал, и как и где только я не переводил «Пана Тадеуша» — и в поезде его переводил, и в больнице, когда лежал, и ночью переводил, и иногда вскакивал во время обеда, бежал к письменному столу. Было какое-то безумие, в течение нескольких лет я существовал только в этом.

НБ-З: Невероятно!.. Святослав Павлович, теперь выходит в свет книга «Крымские сонеты», в которой будет опубликована эта наша с вами беседа. Hасколько я знаю, именно переводы «Крымских сонетов» — это одна из самых важных ваших работ, еще не изданная ранее.

СС: Да, это так. Но вообще-то «Крымские сонеты» издавались отдельной книгой.

НБ-З: Нo не в ваших переводах. Предыдущие все — это работы разных переводчиков, собранные под одной обложкой… А теперь я хочу задать классический вопрос, последний и завершающий: что сейчас, что дальше? Ваши планы?

СС: Xочется написать о Мицкевиче, может быть, как-то раскрыть его биографию с связи с его произведениями. Вот, скажем, его так называемые эротические сонеты — по-русски лучше, наверное, сказать «любовные сонеты» — обращенные к женщинам и о женщинах. Получается такая картинная галерея с не всегда точной атрибуцией того персонажа, который нарисован. Aвтор известен, это Мицкевич — а не всегда известна точно та персона, которая «нарисована». Вот как это в нем родилось? Eго отношение к той женщине, которую он запечатлел, и отношение той женщины к нему, и каким образом он в произведении это сумел воплотить. Ведутся споры и филологические, и исторические, и просто даже поэтические, о какой именно женщине он мог писать. Провести читателя по такой «картинной галерее» и рассказать, что, как, почему он написал именно об этой женщине вот так, и что из себя представляет она, и каковы взаимоотношения женщин, о которых он писал, ведь у них были тоже свои какие-то отношения друг с другом. Заглянуть в их судьбы… И почему это так было и как это связано с его жизнью, с его трагедией, с величайшей трагедией его жизни — переживаниями из-за потерявшей свою независимость Польши, из-за разлуки со своей Родиной. Bедь он, по существу, после того, как расстался с ней, с родными местами, больше в свои края не вернулся. Bернулся только на короткое время в Познань.

НБ-З: А вы думаете, можно как-то ассоциировать и увязать эти женские образы с трагедией его разлуки с Родиной?

СС: Безусловно. Безусловно!

НБ-З: Когда вы рассчитываете закончить эту работу?

СС: Если сил хватит, то через год или через два, ведь кое-что я уже перевел. Но надо сказать, что вообще я тихоход, выражаясь русским словом, в смысле работы. Мицкевича переводили большие мастера. Когда переводят большую вещь, это одна проблема, а когда переводят отдельные стихотворения, это другие проблемы, нужно по-особому воспринять это всё и как-то проработать, продумать. B последнее время появились интересные исследования, посвященные сонетам Мицкевича, именно сонетам, «крымским сонетам» и его любовным сонетам. И вот это всё надо впитать и переварить и воплотить во что-то новое.

НБ-З: Ну что же, будем ждать вашего исследования «женской темы» в поэзии Мицкевича. меня, во всяком случае, вы очень заинтриговали.

СС: Надеюсь, эта работа заинтересует и моих читателей и в Польше, и в России.

НБ-З: Спасибо большое, Святослав Павлович, за беседу.

СС: И вам спасибо.

Источник: А. Мицкевич "Крымские сонеты". Перевод на русский язык, С.П. Свяцкий. Информационно-издательское агенство "ЛИК", 2017.

Книга издана по случаю 85-летия С.П. Свяцкого при поддержке Польского института.

Литература

Календарь

Фото

Newsletter

Если хотите подписаться на новостную рассылку, введите свой e-mail и нажмите OK

Стипендия Кшиштофа Скубишевского 2017

Стипендия и Научный грант имени Кшиштофа Скубишевского. Стипендия предоставляет возможность прохождения научной стажировки на базе любогопольского ВУЗа.

Узнать больше

Видео